Авторизованная биография агента 007 : глава 3

LES SENSATIONS FORTES

Бонд проговорил все утро. Я был удивлен этому. После вчерашней демонстрации явного нежелания давать какие-либо интервью, я думал, что мне придется буквально вытягивать из него слова, оказалось - наоборот: Бонд проявил все симптомы человека, который слишком долгое время испытывал нехватку в слушателях. И теперь, когда у него таковой появился, его было не остановить. Он отнесся к интервью серьезно, по-деловому: сообщал точные факты и был весьма откровенен по поводу себя. Мое первое, неприятное, впечатление о Бонде кардинально изменилось.
Он закончил лишь где-то в час, предложив посидеть на террасе и выпить. Бонд занял свое любимое место возле бассейна, в тени сочных зеленых листьев банановых пальм. С пляжа стекались парочки молодоженов на ленч; меня позабавила та машинальность, с которой серые глаза Бонда скользили по пышным попкам девушек. Никто из них, казалось, не обращал на это внимания. Интересно, подумал я, как бы они отреагировали, если бы узнали, кто же на самом деле этот стройный мужчина с волосами серо-стального цвета, смотревший на них с таким опытным взором?
Вид моложавого женского тела явно успокаивал Бонда. Он улыбнулся, откинулся на спинку шезлонга и достал из кармана футболки знакомый мне предмет - тот самый портсигар из пушечной бронзы. Бонд открыл его и предложил мне закурить.
-Первая за сегодня, - сказал он. - Надеюсь, вы не ожидали увидеть "Морландс Спешиалс"? Официально я бросил, но ведь в таком деле строго ограничить себя просто невозможно. Это новая марка: вирджинский табак без никотина. Но хочу вас сразу предупредить: на вкус они отвратительны.
-У Флеминга был бы шок, - сказал я.
-После того как на страницах своих книг он заставил меня курить по семьдесят сигарет в день? Признаться, он здорово преувеличивал. И не только насчет курева. Вообще, он был странным человеком. Что же касается сигарет, я уверен, что этим он пытался оправдать свое чрезмерное злоупотребление табаком. Ему нравилось думать, что есть на свете кто-то, кто курит еще больше, чем он сам. На самом же деле, я никогда не скуривал больше двух пачек в день, да и то лишь в моменты стресса.
-А выпивка?
-О, тут он все правильно подметил. Как он там написал? Что я в день потребляю полбутылки спиртного? Никто не назовет это преувеличением. Даже сэр Джеймс Молони сказал, что не следует полностью отказываться от алкоголя. Быть может, следуя указаниям доктора, мы выпьем что-нибудь, чтобы утолить жажду?
-Взболтать, но не перемешивать?
Бонд рассмеялся:
-Именно.
Благодаря телепатическим способностям, которыми отличаются лучшие официанты самых фешенебельных отелей, Августус уже стоял рядом в ожидании, не успел Джеймс Бонд закончить говорить. Мне было интересно наблюдать за тем, как Бонд делал заказ. Все было так, как и описывал сам Флеминг - коротко и быстро, голосом человека, который точно знает, что ему нужно: охлажденная водка, французский вермут определенной марки и долька лимона. В этой ситуации было что-то пародийное: Бонд играл роль Бонда, хотя сам он, казалось, не осознавал этого и лишь спокойно кивнул Августусу, когда тот принес напитки. Флеминг был прав: этот человек и вправду, словно старая дева, испытывал неописуемое удовольствие, уделяя внимание всевозможным мелочам жизни.
Пока Бонд пил, я получил возможность внимательно изучить его внешность. Он оказался выше и слегка худее, чем я ожидал; руки под короткими рукавами футболки - жилистее. Мятые джинсы, уже слегка заросшая голова. Кем он показался бы на первый взгляд обычному прохожему? Колониальным администратором на оздоровительном отпуске? Стареющим плейбоем в промежутке между женитьбами? Смущало лишь его лицо - это суровое лицо шотландца, покрытое бронзовым загаром, никак не сочеталось с окружавшей нас сочной зеленью.
-Не желаете ли позавтракать, коммандер? - спросил Августус.
Коммандер кивнул.
-Ваш обычный столик?
Бонд промычал "угу". Я едва сдержал улыбку.
-Вы должны простить меня, - сказал Джеймс Бонд. - Я раб своих привычек. Опаснейшая штука в нашей профессии. Хотя я не думаю, что здесь мне это как-то повредит.
"Обычным столиком" оказался лучший столик в ресторане отеля, стоявший вдалеке от бассейна, в тени огромного хибискуса, в листве которого копошились колибри. Птицы явно благоприятно влияли на Бонда, поглощая почти все его внимание, и мне было нелегко возобновить наш разговор. Бонд вновь сделал заказ: "Я всегда заказываю лобстера с кокосом и лаймовым соком, салат авокадо, иногда гуава и кофе "Блю маунтин". Не откажитесь? Тогда, Августус, как обычно, но на двоих". Когда заказ выполнили, он принялся с наслаждением есть.
Я спросил Бонда, что было после того, как его выкинули из Итона. Как среагировала на эту весть тетушка Чамйон.
-О, все было чудесно, хотя я уверен, что в глубине души она была страшно огорчена. Понимаете, бедная старушка была твердо уверена, что на мне тоже лежало "проклятье Бондов" и что ее долг - защитить меня от него. Когда я попал в Итон, она думала, что там наконец-то из меня сделают настоящего джентльмена. Теперь же, когда я уходил и надо мной тучей висел скандал, она и вправду думала, что я - пропащий человек.
-Она не злилась?
-Нет. Это была чудесная сторона ее характера. Она никогда не корила меня. Только себя. И от этого я чувствовал себя ужасно. В семье из-за меня поднялась настоящая суматоха. Родственники матери хотели, чтобы я поехал в Швейцарию и жил у них. Родственники в Гленкоу, казалось, были рады отправить меня в тюрьму. В итоге они нашли компромиссное решение: меня собрали и отправили в учебное заведение, в котором обучался мой отец - в Феттес. После Итона он мне даже понравился, но, проучившись там до шестнадцати, я пресытился. Решил, что пора куда-нибудь переехать. Тогда я поступил в Женевский Университет. И вот там-то всё и началось.


Бонд сказал, что инициаторами этой странной идеи обучения в Женеве были родственники по материнской линии. После эпизода в Итоне они не переставали настаивать на том, чтобы он провел некоторое время в Швейцарии, пока наконец Джеймс Бонд не предложил компромиссное решение проблемы - учиться в университете. Тогда они условились, что Делакруа будут платить за его обучение, но жить он будет не у них, а снимет комнату поближе к университету. К тому времени Джеймс Бонд высоко ценил свою независимость, а главное, хотел пожить всласть, не заботясь о проблемах студенческой коммунальной жизни.
Удивительно, но Женева понравилась Бонду. Удивительно - потому, что трудно представить Бонда на фоне этого чопорного, степенного города. И тем не менее, как только Бонд приехал в Швейцарию, он почувствовал себя там как дома. Быть может потому, что по происхождению он был наполовину швейцарцем, а быть может потому, что в Швейцарии он впервые почувствовал себя совершенно свободным человеком. Однако было в Женеве кое-что еще, что сразу же привлекло Бонда, и он согласен в этом вопросе с Флемингом, который однажды сказал: "в этом городе есть что-то в духе Сименона - что-то, что манит любого писателя триллеров взять консервный нож, вскрыть его фасад и узнать, что же лежит за ним; какие тайны хранят именитые семейства в своих крепостях на Рю де Гранжес, в чьих покоях за кружевными занавесками висят кальвинские знамена; какие секреты таятся за бронзовыми решетками крупнейших швейцарских банков; почувствовать на себе ту скрытую суматоху, царящую за красивым и безмятежным лицом этой страны".
Именно такой показалась тогда Бонду Швейцария, которая буквально пленила его. Он снял двухкомнатную квартиру у одной почтенной дамы в доме на набережной Густав Адор, прямо над кондитерской лавкой. Теоретически, милая женщина должна была строго следить за Бондом и ради университета, и ради его семьи. На самом же деле очень скоро Джеймс Бонд научился использовать на нее то очарование, которое безотказно действует на пожилых дам всех национальностей, и уже через месяц вил из Фрау Нисберг веревки. Впервые в жизни Бонд понял, что вправе поступать так, как захочет.
Бонд учился - немного, но достаточно, чтобы удовлетворить требования университета. Посещал лекции по психологии, юриспруденции и поглощал огромное количество литературы совершенно разных направлений. Остальное время он тратил на развлечения. С самого начала Бонд стал проявлять себя абсолютно самодостаточной личностью. Законченным эгоистом. Кроме девушек он не нуждался ни в ком и был необычайно упорен в достижении своих целей. Когда же наступила его первая зима в Женеве, Бонд влюбился в зимние виды спорта.
Как и в случае с гольфом, в горнолыжном спорте у Джеймса Бонда не было своего стиля. Своенравность мешала ему стать настоящей звездой, хотя при этом Бонд полностью отдавался лыжам, обладал необычайной выносливостью и любил рисковать. Недалеко от Шамони находится знаменитая горнолыжная трасса под названием Эгийи де Миди, которая в те дни являлась главнейшим испытанием для чемпионов международного класса. Один молодой инструктор из студенческого лыжного клуба постоянно говорил о ней. Он был самодовольным неприятным молодым человеком, любившим выпендриваться перед новичками, к которым относился и Бонд, числившийся в то время в подготовительной группе. Инструктор раздражал Бонда. Тот в свою очередь не упускал ни единого случая выставить Бонда дураком в глазах окружающих. На одной из последних тренировок, во время которой инструктор вел себя еще более вызывающе, чем обычно, Бонд решил, что с него хватит. Инструктор отпускал шутки по поводу его стиля езды, или скорее отсутствия такого, и предложил Джеймсу Бонду попытать свои силы на трассе Эгийи де Миди, чтобы он, инструктор, посмотрел, как долго тот продержится.
-Хорошо, - ответил Джеймс Бонд, - давайте попробуем.
Инструктор сказал, что это невозможно - Шамони находится в двух часах езды от Женевы и что он просто пошутил. В ответ Джеймс Бонд заявил, что никогда не шутит. На следующий день рано поутру Бонд и инструктор отправились в путь. К тому времени как они поднялись на вершину, инструктор умолял Бонда одуматься, просил прощения за то, что подшучивал над ним и обещал публично извиниться. Говорил, что Бонд непременно убьется. Бонд ничего не ответил; он поинтересовался лишь, каким по порядку желает пойти инструктор - первым или вторым. Инструктор, думая, что Бонду наверняка понадобится помощь, сказал, что пойдет следом за ним.
-Всегда пожалуйста, - ответил Бонд, проверяя свои лыжи.
Начало трассы Эгийи захватит дух у каждого: прямой, почти вертикальный спуск длинной больше мили, лежащий в узком горном ущелье. За ним следует извилистый отрезок между камней и сосен, после которого трасса буквально ныряет в долину. Главную опасность представляет собой огромная скорость, которую лыжник развивает в самом начале трассы - после первого, отвесного, спуска она равна примерно шестидесяти милям в час. Удержаться на такой скорости - значит пройти главнейшее испытание нервов и мастерства.
Бонд надел очки и даже не обернувшись кинулся вниз. Он и по сей день не знает, как ему удалось выжить. Должно быть, помог врожденный инстинкт, унаследованный от предков, живших поколениями в горах, а также его сила и удача, сопутствующая всем новичкам. Уже на первой миле этого головокружительного спуска Бонд думал, что пропал. Он полностью потерял контроль, и у него осталось лишь одно желание - выжить. И вдруг он осознал, что выигрывает: голова совершенно прояснилась, близость смерти обострила его реакцию. Он впервые попробовал наркотик, к которому привык на всю жизнь, - наркотик под названием "опасность".
Всю оставшуюся часть трассы Бонд испытывал неописуемое чувство пьянящей радости, которое он уже не забудет никогда. Достигнув финиша, Бонд не стал дожидаться инструктора. Больше он никогда не говорил с ним. Не вернулся он и в подготовительную группу.
Это проявление бравады оказалось важным моментом в жизни Джеймса Бонда. С того момента его жизнь превратилась в поиск подобных экстремальных ситуаций. Как раз примерно тогда он познакомился с русским студентом, по фамилии Григорьев, вечно подвыпившим буйным чернобородым юнцом. Он был анархистом, и Бонду нравилось слушать его выпады против общества, моральных устоев и всех сил их так называемой "цивилизации". В глубине души Бонд в чем-то был согласен с ним, и они частенько выпивали по вечерам. В один из таких вечеров Григорьев продемонстрировал Джеймсу Бонду Русскую рулетку. Он достал заржавелый "Смит энд Вессон" 32-го калибра, вставил в барабан одну пулю, крутанул его, приставил револьвер к своему лбу и нажал на курок.
-Ah, mais j'adore les sensations fortes (прим. пер: Обожаю острые ощущения), - сказал Григорьев.
Как азартный игрок Бонд мог понять логику Григорьева, но он слишком любил жизнь, чтобы последовать его примеру. Когда Русский предложил ему револьвер, Бонд отказался. К тому времени он уже знал другие пути достижения острых ощущений.
Одним из таких путей был горнолыжный спорт. Теперь, когда он одолел Эгийи, ничто не могло его остановить, и вскоре на весь Университет Бонд прослыл отчаяннейшим лыжником. Работая над романом "На секретной службе Ее Величества", Флеминг был поражен, узнав, что Бонд уже в те, юные, годы испытал себя на бобслейной трассе "Креста". Альпинизмом Бонд тоже занимался в самых экстремальных условиях. Так он самоутверждался, так он испытывал острые ощущения. Бонд настаивает, что он рисковал жизнью для чистой забавы, и был возмущен, когда один психиатр предположил, что у него обостренная жажда смерти. В этом вопросе Флеминг понимал Бонда. В романе "Доктор No" он пишет о "привычной слепой вере Бонда в свою победу". Бонд говорит, что эта вера никогда не покидала его.
За такой тягой к альпинизму стояли и другие мотивы, которые Флеминг все-таки не смог разгадать: Бонд лез в горы потому, что его отец любил этот вид спорта. Порой он горько сожалел, что Эндрю Бонд погиб. В романе "Из России с любовью" есть сцена, в которой Бонд, пролетая в самолете над Альпами, смотрит в иллюминатор и вспоминает себя "пацаном, на вершине скальной расщелины Эгий Руж с веревкой, обвязанной вокруг пояса". Флеминг не смог увидеть борьбу эмоций, стоявшую за этим восхождением. Глядя в иллюминатор самолета, Джеймс Бонд придавался отнюдь не ностальгическим воспоминаниям. Бонд вспоминал внутреннюю личную борьбу, когда он, будучи еще совсем мальчиком, заставил себя пройти тот самый горный маршрут, оказавшийся роковым для его покойных родителей.
С каждым днем, с самого первого момента своего пребывания в Женеве, у Бонда росли аппетиты. Он был ненасытен. Жадность, благодаря которой он в детстве страдал полнотой, теперь была направлена наружу, он жаждал опыта. Одна из подружек Бонда сравнивала его с Норой из книги Ибсен "Кукольный домик": он тоже постоянно находился в ожидании какого-то чуда. И, похоже, как раз в ту, его первую пасху, в Женеве это "чудо" наконец-то свершилось.

Было начало апреля. Семестр закончился, но Бонд не торопился покидать Женеву. Ему нравилась разгульная жизнь "под присмотром" фрау Нисберг; ему нравилась тишина его комнаты с видом на озеро; ему нравилась стряпня фрау Нисберг. Он пообещал тетушке Чамйон приехать к ней на пасху, но мысли об Англии в тайне угнетали его: унылая погода, ужасная пища, эти скучные, мрачные люди. Даже мысль о дорогой сердцу тетушке Чамйон не могла затмить его неприязнь к Англии. Бонд знал, что при встрече с тетушкой он увидит, как в ее улыбке сквозит тревога. Она будет с беспокойством расспрашивать о его планах. И его братик Генри будет там. А ему так не хотелось видеть братика Генри. Поэтому Джеймс Бонд решил остаться в Женеве еще на несколько дней.
Следующим утром его разбудил клаксон автомобиля, донесшийся с переулка. Это было несколько непривычным явлением в столь ранний час для спального района, поэтому Бонд, который поздно лег спать, попытался проигнорировать его. Клаксон продолжал гудеть, и в конце концов Бонд, с заспанными глазами, все-таки выглянул в окно: в переулке стоял сверкающий автомобиль "Хиспано-Суица" цвета кофе с молоком; за рулем, крепка держа большой палец на клаксоне, сидел его друг Ворюга. Бонд сразу же позабыл о сне, равно как и о пасхе в Англии. Не прошло и получаса, как он оделся, позавтракал, собрал вещи и уже сидел рядом с Ворюгой в машине, которая неслась в сторону Парижа.
И хотя с момента своего ухода из Итона Бонд мало контактировал с Бринтонами, его по-прежнему восхищал их достаток. Во время своей предыдущей поездки в Париж он понял, что деньги были источником свободы, роскоши и наслаждения - короче, тех самых острых ощущений, которых он так жаждал заполучить. И теперь ему выпал шанс испытать их сполна, поскольку Ворюга, как выяснилось, намеревался провести в его компании всю пасху. Бонд согласился не раздумывая.
Это был памятный день: их огромный автомобиль летел в сторону Парижа на крыльях ранней весны. Они остановились в Маконе и наскоро перекусили в "Оберже Брессань". Ворюга настоял на шампанском. Когда же они продолжили путешествие, он пообещал Бонду, что предстоящий вечер будет незабываемым. Бонд, слегка пьяный, согласился. Так состоялся тот самый вечер, о котором Флеминг написал как об "одном из самых ярких в жизни Бонда".
Будучи внимательным читателем старой европейской газеты "Дейли Мейл", Бонд вспомнил о рекламе бара "У Гарри". Выбор показался приятелям вершиной изысканности, поэтому с него-то они и начали. Они выпили там еще шампанского, затем с шиком поужинали в ресторане "Фуке" (за счет отца Бринтона), после чего, разумеется, решили снять себе женщин.
-Только самых роскошных, - сказал Бонд.
-Естественно, - ответил Ворюга.
В те времена самым известным, хотя и не самым модным борделем в Париже был "Елисейский дворец", на площади Вендом. В "Ле Шабанэ" царили более свободные нравы, а в "Ле Фурси" по-прежнему придерживались пышных форм эпохи la belle époque. С "Елисейским дворцом" дело обстояло иначе. По обстановке это заведение, располагавшееся в особняке восемнадцатого века, напоминало лондонский клуб: швейцар в шикарной ливрее, курительная комната с глубокими креслами, библиотека, пропахшая дымом сигар, в которой было запрещено говорить. Единственной чертой, несвойственной лондонским клубам, было наличие здесь толпы красавиц без одежды.
И хотя к моменту прихода в это заведение Джеймс Бонд был уже основательно пьян, он держался в тот вечер с самоуверенностью, которой можно только позавидовать. Ворюга - тоже. При входе их даже ни о чем не спросили - фамилия Бринтонов была гарантом. Согласно Флемингу, в то время Бонд был еще девственником. Бонд, в интересах абсолютной точности, настаивает, что это не совсем верное утверждение. Однако он согласен, что именно в ту ночь впервые познал истинную прелесть секса, которого будет так много во всех его последующих приключениях.
"До того момента я просто не понимал, что - к чему", - признается теперь он.
Девушку звали Алис. Она была родом из Мартиник - компактная, слегка полная, притворно застенчивая, эксперт в искусстве любви. Посмотрев на Бонда, девушка захихикала - у нее были ямочки на щеках и идеально ровные зубки, - оценила его внешний вид зрелого мужчины и в комнате на третьем этаже, за пятьсот франков, предоставила ему возможность вдоволь насладиться тем, что до сих пор было ему незнакомо. Напоследок она украла у Бонда бумажник. В нем лежали 1000 франков, паспорт и фотографии его родителей. Бонд заметил пропажу перед уходом.
Девушка поступила глупо: бордель "Елисейский дворец" был солидным заведением и с соответствующей клиентурой, которая приходила туда вовсе не для того, чтобы терять свои кошельки. И никому из них не нужны были неприятности. Поэтому когда Джеймс Бонд, озлобленный, разгневанный и к тому времени уже основательно пьяный, свалил одним ударом швейцара и во весь голос стал требовать менеджера, менеджер сразу же пришел. Ее звали Марта де Брандт.
Сейчас о ней никто не помнит, но когда-то Марта де Брандт была весьма знаменита. Дочь судьи и известной куртизанки, она была чем-то большим, чем просто преуспевающей путаной. Она была красива, независима и амбициозна. Помимо этого она была несомненно умна и хорошо образованна. К двадцати годам она разбогатела, к двадцати пяти стала чрезвычайно известной. Благодаря щедрости господина де Комбрэ, влиятельного человека из высших эшелонов власти, она заполучила достаточные средства для открытия своего собственного дела. Благодаря своей сексуальности, она превратила свое заведение в настоящую изюминку ночной жизни Парижа. Она сама придумала назвать бордель в честь резиденции президента. Она сама решила оформить его в стиле лондонского клуба. В итоге, всего через несколько месяцев после открытия ее бордель стал неофициальным местом встреч политической элиты Франции.
Как и многие из ее круга, Марта де Брандт была чем-то в роде шпионки. Она без особого труда собирала нужную ей информацию от своих гостей, после чего ей оставалось только умело продать ее тому, кто больше заплатит. В то время, когда Марта познакомилась с Джеймсом Бондом, ей уже было под тридцать, и расцвет ее молодости уже почти прошел. Миниатюрная яркая блондинка с твердо очерченным ротиком и небесно голубыми глазками. Она была очень богата. И можно почти с уверенностью сказать, что Марта де Брандт работала на коммунистов.
Трудно предположить, что конкретно такая женщина могла найти в молодом Джеймсе Бонде. Вряд ли это был секс, в ее жизни и так было достаточно секса. И уж, конечно, не любовь - подобная мысль казалась абсурдной. В то время большинство полагало, что ей нужен был кто-то, кого можно было растлить. Если под словом "растление" подразумевать обучение юноши всем известным способам совокупления, то тогда можно с уверенностью сказать, что Марта де Брандт действительно растлила его. Однако их связывало не только это. Они нуждались друг в друге: для Джеймса Бонда Марта была эквивалентом горнолыжной трассы Эгийи в любви, для Марты этот скороспелый английский юноша был, наверное, сыном, которого она всегда мечтала иметь.
Самое удивительное, что она сразу же попала под его чары. Даже молодой Бринтон был поражен, с какой вежливостью эта известная женщина заговорила с Бондом, как она сразу же отчитала незадачливого швейцара, вызвала провинившуюся девушку и, дав ей пощечину, на месте уволила ее. На прощание Марта де Брандт заверила Бонда, что вернет ему украденные вещи утром, как только закончит расспрос своего персонала по поводу инцидента.
Бонд переночевал в квартире у Бринтона, на бульваре Хассманна. Когда он проснулся, то обнаружил конверт, принесенный посыльным. Внутри лежал его бумажник с двумя новенькими хрустящими банкнотами по десять тысяч франков и приглашение на ужин к Марте де Брандт.
Про остальные дни той пасхи Бонд говорить не хочет. Теперь его друзья, семейство Бринтонов, видели его редко. Не говоря уже о тетушке Чамйон. У Марты была квартирка на крохотной площади Фюрстенбург, недалеко от Рю Джакоб. Последовавшие несколько месяцев эта квартирка стала его домом.
Ни одному мужчине прежде не удавалось заворожить ее так, как он. Ни одной женщине так и не удастся впоследствии заворожить его так, как она. Он забросил учебу, она - свой бизнес. Однако им, казалось, было все равно. В конце концов о романе Марты де Брандт с молодым англичанином стали поговаривать в определенных кругах Парижа.
Они были настоящей сладкой парочкой. Марта во всем потакала Бонду и баловала словно собственного ребенка. Всю тут весну они провели вместе в Париже: ходили на бега в Лонгшамп (где ему было скучно), на двадцатичетырехчасовые автогонки в Ле Манс (где ему хотелось самому сесть за руль) и на самое последнее шоу в Ле Буф сюр ле Ту (где впервые в жизни она почувствовала ревность). Они много пили, спорили и занимались любовью. Она заказывала для него костюмы у одного знаменитого портного на Рю де Риволи, наняла для него самого Шапеньте для занятий по боксу. Когда им становилось скучно, они ехали в Антибе, где у нее была заросшая глицинией вилла, сокрытая в сосновой роще. Она купила ему тот самый "Бентли" с турбонаддувом фирмы "Виллерс" (в своих книгах Флеминг слегка напутал относительно обстоятельств и, конечно же, самой даты покупки автомобиля - одна из неточностей, которые впоследствии приводили Бонда в замешательство).
Несмотря на разность в возрасте, они казались чудесной парой: она - миниатюрная блондинка с кукольными чертами лица и он - такой высокий и мужественный для своего юного возраста. В те несколько месяцев они провели сказочную жизнь, не обращая почти никакого внимания на окружающих. Тетушка Чамйон писала взволнованные письма, пока старик Грегор Бонд не сказал ей, что юноша сам во всем разберется. Отец Ворюги пытался предостеречь Бонда от таких женщин, как де Брандт.
Однажды вечером, когда Марта и Бонд вместе ужинали в заполненном зале ресторана "Де Бю Артс", какой-то пьяный американец крикнул в их адрес: "А вот и наша славная Марта со своим английским пудельком!" Это был известный задира по кличке Матрос Хендрикс. Бонд изо всех сил ударил его между глаз, после чего пихнул головой в тарелку с луковым супом.
Как-то раз он заподозрил, что Марта изменяла ему со своим бывшим любовником - известным бизнесменом с парижской биржи. На следующую ночь она пригласила этого человека к ним на квартиру и заставила его наблюдать, как они с Бондом занимаются любовью.


И все же был в Париже один человек, который мог встать между Бондом и Мартой. Джеймс Бонд познакомился с ним в начале лета. Его звали Мэддокс. Это был забавный, сухой человек абсолютно неопределенного возраста, в очках, с характером твердым, как армейский сапог довоенного образца, очень богатый. Бонд познакомился с ним через Бринтонов. С виду он казался типичным богатым иностранцем: коллекционер картин и красивых женщин, гурман, остряк и друг многих политиков. Официально он являлся военным атташе Британского посольства, неофициально - главой французского отдела Британской Секретной Службы. Будучи когда-то сам любовником Марты де Брандт, Мэддокс с интересом наблюдал за успехами Бонда и как человек практичный сразу же навел о нем справки. Затем решил узнать его получше. Мэддокс был хитрый лис: повстречавшись с Джеймсом Бондом, он поступил с ним так, как поступал с людьми, которых считал полезными - взял его на примету и установил за ним наблюдение.
Мэддокс всегда гордился своими способностями вербовать людей, которые, на первый взгляд, совершенно не годились для этой роли. Он был тонким психологом и не переставал повторять, что чутье редко подводило его. Он любил сравнивать своих потенциальных агентов с вином в погребе. "Перед тем, как пить, - говаривал он, - хорошее вино должно настояться". В случае с Джеймсом Бондом этот момент наступил гораздо быстрее, чем он ожидал.
В начале 1937 года Британская Секретная Служба внезапно столкнулась с кризисной ситуацией. Весь предыдущий год Британское правительство тратило основные силы на укрепление связей с Францией, стараясь обойти ее крайне правое крыло, испытывавшее симпатию к Германии и антипатию к Британии, которое в последствии составило основную поддержку Пьеру Лавалю и правительству Виши. И Британия успела добиться на этом поприще ощутимого успеха. В то время как угроза со стороны Германии неумолимо росла, между французским и британским генштабами было в тайне налажено сотрудничество, состоявшее в обмене планами и информацией. Все было в строжайшем секрете, но в январе до Лондона дошла весть, что Берлин все разнюхал. Вскоре по Парижу поползли слухи, которые сразу же подхватила правая пресса. Официальное отрицание причастности со стороны французского правительства последовало незамедлительно.
Через два дня разразился скандал. В одной берлинской газете появились фотографии документов из французского генштаба с пометками британских военачальников. Франция отрицала всякую причастность к этому, но в Париже подняло шумиху правое крыло. Президент, по слухам, был в отчаянии, и теперь тайное сотрудничество между военными Франции и Британии находилось под угрозой срыва. Лондон закидал Мэддокса нервными депешами: несмотря на то, что урон уже нанесен, утечку информации необходимо найти и устранить, и немедленно. У Мэддокса было несколько подозреваемых, и Марта де Брандт - одной из главных. Фон Шутц, военный атташе Германии, являлся завсегдатаем "Елисейского дворца". Марта и раньше имела с ним дело. Мэддоксу сообщили, что на этот раз источником информации была именно она: ей понадобились деньги для своего мальчика. Мэддокс и так уже подозревал ее. Несмотря на это, при обычном стечении обстоятельств он бы тщательно все перепроверил, но времени на запрос разрешения у Лондона не было, поэтому тем же вечером Мэддокс пригласил Джеймса Бонда на ужин.
Позже Мэддокс писал, что нашел его совершенно невыносимым человеком - высокомерным недоучкой, чересчур любящим выпить (Неизвестно, как сильно говорила в Мэддоксе обыкновенная ревность). Мэддокс без труда сломал высокомерие Бонда. Наверное, это доставило ему удовольствие. Он сыграл на стремлении Бонда найти свое предназначение в жизни, заявил, что знал его отца. Разговорил Бонда, а затем спросил его, действительно ли он стал тем, кем хотел в этой жизни - альфонсом всем известной шлюхи?
Бонд ударил бы его, как ударил некогда Матроса Хендрикса, но Мэддокс справлялся с подобными ситуациями и раньше. К тому же, он не был пьян - Бонд был. Мэддокс спросил, почему он живет с женщиной, которая открыто изменяет ему. Бонд поинтересовался, что тот имеет в виду. В ответ Мэддокс достал фотографии, на которых была запечатлена Марта де Брандт в компании различных мужчин. Снимки были не из тех, что понравились бы мужчине, увидь он на них свою любимую женщину. Бонд был слишком шокирован, чтобы догадаться, что фотографии эти были сделаны по меньшей мере два года назад.
Мэддокс знал, что пришло время напомнить Джеймсу Бонду о чувстве патриотизма. Остальное не составило труда. Одним из основных действующих лиц на фотографиях был фон Шуц. И Бонд воочию убедился, что обманут был не только он, вместе с ним были обмануты Франция и Британия, проданные Мартой де Брандт этому немцу.
Мэддокс вкратце обрисовал масштабы урона, который уже был нанесен утечкой документов в Берлин. Если война начнется - что было неизбежно, - деяния этой женщины могли погубить пятьдесят тысяч британцев. И даже больше, если ее было не остановить сейчас.
Бонд молчал.
-Что нужно от меня? - наконец спросил он.
-Боюсь, она должна умереть, - ответил Мэддокс. - Единственный вопрос - как это сделать. Я не хочу впутывать тебя в эту историю и не хочу, чтобы ты пострадал, но я должен удостовериться, что могу рассчитывать на твое благоразумие - о твоей помощи в этом деле я и не заикаюсь.
-Как скоро это должно произойти?
-Чем раньше, тем лучше.
Наступила долгая пауза. Мэддокс тихо попыхивал огромной сигарой. Наконец Бонд сказал:
-Я сделаю это: лично. Не хочу, чтобы к ней прикасался кто-то другой.
-Я и не думал, что ты согласишься, - сказал в ответ Мэддокс.
Следующий день был субботой. В воскресенье Марта де Брандт собиралась отпраздновать свое тридцатилетие. Мысль о возрасте угнетала ее, и чтобы как-то осчастливить Марту, Бонд организовал этот длинный уикенд. Они собрались съездить в одну маленькую гостиницу на берегу Сены, в которой частенько останавливались для романтических свиданий, чтобы встретиться там со своими старыми друзьями. Местечко называлось Ле Анделей. Там находился знаменитый замок, построенный Ричардом Львиное Сердце, и сам Моне приходил на берег реки, чтобы писать свои картины.
Бонд чувствовал себя на редкость спокойно и собранно. И с самого утра уделял Марте де Брандт знаки исключительного внимания. Он потратил все свои деньги на кольцо с аметистом и алмазом - ее любимыми камнями - и положил красные розы на поднос с завтраком. Потом они занимались любовью, и Марта де Брандт, казалось, была рада провести выходные загородом. В машине она без устали весело болтала. Бонд подумал, что она никогда не выглядела так прекрасно, как тогда.
В полдень они добрались до длинной дороги, ведущей из Ле Тилльерс. Воды Сены, находившейся по левую руку, сияли сквозь строй голых тополей. Дорога была пуста. Вдалеке на холме виднелись руины норманнской крепости. Мотор "Бентли" ревел, стрелка спидометра перевалила за восемьдесят.
-Дорогой, - сказала Марта де Брандт, - мне уже тридцать лет! Это ужасно! Я такая старая! Я не хочу быть старой!
-Не бойся, не будешь, - ответил Джеймс Бонд. Приближался поворот. Бонд утопил педаль газа в пол - и перед самым обрывом огромный автомобиль, словно лошадь, встал на дыбы и медленно полетел в усеянную лилиями реку.